Пятница, 20 Октября 2017 года
Издаётся с марта 1930 года
Алекс Гарин

Антон Палыч прав!

Телемастер Ёжиков никуда не спешил. День складывался удачно: ещё нет и двух-по-полудни, а уже отстрелялся - все заявки на сегодня выполнены, всё наладил и дал, как положено, гарантию.
Небрежно размахивая обшарпанным кейсом, в котором чуть погромыхивали паяльник, старенький тестер и разнокалиберные отвертки, Ёжиков дефилировал по тротуару. Всё бы ничего, да уж больно жарко. Он почувствовал, как капелька пота шустро пробежала по позвоночнику. Ёжиков вытер лоб уже основательно промокшим носовым платком.
<Пивка бы жахнуть, - подумал он. - Опять же швейную машинку пообещал Валюхе наладить>.
Ёжиков любил пиво, но от него совел. Вторая капля, да что капля - целый ручеёк, сбежал с его острых позвонков.
- К чёрту швейные дела, - выругался он и решительно шагнул в гостеприимно открытую дверь кафе, над которой витиевато было выведено: <Баварское пиво>.
В полумраке Ёжиков не сразу заметил одиноко сидевшего у окна соседа по подъезду - школьного учителя литературы Бориса Аркадьевича Судейкина. У Бориса Аркадьевича было странное, на первый взгляд, прозвище - Ламцадрицев. Так - в Ламцадрицевых - он ходил не у одного поколения выпускников учеников городских школ и студентов пединститута, где Борис Аркадьевич некогда преподавал. Собственно, оттуда, из <педа>, и вылезло его прозвище. Кроме беззаветной любви к Саше Чёрному, Михаилу Зощенко и Даниилу Хармсу, у Бориса Аркадьевича была ещё одна всепожирающая страсть - он был театралом. И не просто театралом, а театралом-гурманом. В любой пьесе он хотел видеть свою изюмину, свою перчинину. Но меню и традиции провинциального театра лишали Бориса Аркадьевича этаких деликатесов, и он решил сам готовить театральные блюда в студенческом драмкружке. Вот за блатную песню с птичьими звуками <ламца-дрица, лам-ца-ца>, которую Борис Аркадьевич с самозабвенностью глухаря распевал под гитару, он и получил своё прозвище.
Где-то в глубине души Судейкин считал себя человеком богемным, поэтому выпивал. Но богемность - штука мстительная, быть в глубине души ей не пристало. Она начала высовываться наружу в виде тремора верхних конечностей и недвусмысленного амбре, которым веяло при появлении Бориса Аркадьевича в учительских. За последние пятнадцать лет Судейкин сменил шесть школ.
- Старый, прошу в нашему шалашу, - хорошо поставленным голосом вывел Судейкин. - К шалашу... у станции Разлив. Ха-ха.
Борис Аркадьевич был ещё и записным каламбуристом. Ему приписывают авторство многих забавных словоштукенций. Таких как: <Двенадцативерстная кишка>, <С севера одного не ждут>, <Забил снаряд я в пушку Пуго>.
...Ёжиков поставил в ряд кружки с <Баварским>.
- Жара... Спасу нет... Не удержался. Сразу три взял, хоть у меня со второй кружки в голове шмели жужжать начинают... А тут, наверняка, целый рой загудит.
- Целый рой Медведевых, - тут же подхватил Судейкин.
- Всё калом буришь, - парировал Ёжиков.
- Знаешь, старый, человек, точнее прачеловек, играя звуками, изобрёл язык. А что хорошего можно изобрести, играя словами? Ироничное постижение сущего.
Судейкин, произнося последующую фразу, направил к потолку указательный палец и прищурился, отчего стал удивительно похож на восточного мудреца со старых гравюр. Редкая хошиминовская бородка лишь усиливала это сходство.
- А суть сущего, - загадочно продолжал Судейкин, - в том, что венец природы человек даже за тысячи лет не изменился внутренне, по самой сути своей, ни на миллиметр.
- Постой, Аркадьич, а как же прогресс? - поперхнувшись пивом, вставил Ёжиков.
- Прогресс я отмечаю только в технике да в масштабах покорения или погубления матушки-природы. Хотя и тут можно поспорить - Беальбекская веранда, индийский столб из чистого железа... А истинная природа человека вне прогресса, как говорится: каким ты был - таким остался...
- Но...
- Без но, старый. Темники Чингисхана ломали хребты всему десятку, если кто-то один из десяти струсит. Так? Проходит восемьсот лет и у нас, не в дикой орде, а в социалистическом раю за провинность одного члена производственной бригады лишали премии всю бригаду. Ведь было такое? Было... А может ещё и не то будет!
- Типун тебе на язык, Аркадьич, - заершился Ёжиков, - я с того и с производства ушёл, что круговая порука источила всю мою нервную систему.
- Вот и я о том же. Считаю, что в гармонии с собой и миром жили только древние греки.
Ёжиков был не мастак на умные беседы. Да и вести их ему было не с кем. С телемастерами - иной раз они расслаблялись на работе - всё больше про лучевые трубки, развертки, тиристоры да микросхемы. Причём, про всё это всегда: и зимой, и летом, и в межсезонье. И независимо от количества выпитого. В области радиотезнике Ёжиков предметно ощущал этот самый прогресс: в туманной юности, когда он, как самый младший, бегал в лавку за спиртом, разговоры велись вокруг радиоламп, по мере взросления - вокруг транзисторов, а когда у Ёжикова засеребрились виски - глаголили за микросхемы...
- И всё же, Аркадьич, - пивные пары достигли полемических центров разгоряченного Ёжикова, - я вот за день чего только не насмотрюсь по телеку, пока чиню эти ящики... раньше ведь что? Политбюро решило, Генеральный секретарь сказал... Коммунисты на переднем крае борьбы за урожай... И так далее. А сейчас? Сейчас можно и голого министра в сауне увидеть, и про импич... импич... тьфу! президенту услышать.
- Знаешь, старый, - это не прогресс, а, скорее, регресс. Декретами, постановлениями да указами глубинную сущность обывателя не изменишь. Что сотню лет назад, что сейчас - один чёрт! Я вот на днях перечитал раннего Чехова... Антошу Чехонте... Впрочем, старый какой к аллаху ранний или поздний Чехов? Он и прожил-то всего сорок четыре года!
Судейкин почему-то надолго замолчал, потирая средним пальцем висок. Потом, что-то вспомнив, заторопил Ёжикова:
- Старый, допивай... Сейчас я тебе докажу, что Антон Палыч прав!
- А в чем, собственно, его правота? - не унимался уже захмелевший Ёжиков.
- На улицу, на улицу...
Они вышли на улицу. После полутёмного кафе с относительной прохладой, создаваемой огромными лопастями потолочного вентилятора, здесь было особенное пекло. Город как бы вымер - лишь отдельные отчаянные пешеходы, обмахиваясь газетами и тряся рубашки и блузки за верхние пуговицы, лениво следовали по тротуару.
Судейкин, опять придав себе облик китайского мандарина, что-то забормотал, щёлкая пальцем, как показалось Ёжикову, с досады. Последний разобрал в этом бормотании лишь следующее: <... чистота эксперимента...> и <А, всё равно!>
Они пересекли улицу и остановились перед огромным развесистым тополем, который ещё не успели спилить - в городе полным ходом шла борьба с тополиным пухом. Судейкин встал под дерево и задрал голову, выставив глазу огромный клинообразный кадык. Потом поднес ко лбу сложенную лодочкой ладонь и стал похож теперь уже на дедушку Калинина, наблюдающего за сталинскими соколами на воздушном празднике в Тушине.
- Что ты там узрел, Аркадьич? - недовольный тем, что остановились на припёке, спросил Ёжиков.
- Вон туда смотри... Да не туда, бери выше... Чуть правее вон той ветки...
Судейкин выкинул вверх правую руку и стал прицеливаться указательным пальцем, как бы беря кого-то <на мушку>.
- Ничего не вижу, - досадливо выдавил Ёжиков, вытирая лицо носовым платком.
- Разуй глаза, старый... Да вон же... Эх, чёрт! - почему-то нарочито громко продолжал Судейкин.
Мимо приятелей, жуя мороженое, вышагивал мальчуган. Завидя дядей, усердно высматривающих что-то сокрытое в листве, он остановился и, широко открыв рот, устремил взгляд в тополиную крону. К пацану подошел старомодный старичок в соломенной шляпе и допотопной тенниске в мелкую сеточку.
- Что, юноша, сову рассматриваешь? - дребезжащим голосом спросил старичок.
- Каку сову?
- Во дворе двенадцатой школы тоже поймали сову... Залетела, видите ли, из леса. Не лады, знаете ли, у нас с экологией, не лады. Лесных мышей, видимо, не хватает. Вот ночные хищники и за городских принялись.
Остановились две старушки. В верхушку тополя близоруко всматривалась через толстенные линзы очков коротко стриженная барышня, бережно прижимавшая к груди футляр со скрипкой. На балкон близстоящего дома вышел лысоватый толстяк в полосатой пижаме и тоже уставился в непроницаемую листву дерева. К зевакам подошли ещё два небритых мужчины в рабочих спецовках и подшофе.
- Земляки, что, - в элементе, стряслось? - завелся один, видимо, самый разбитной. - Если помочь или кого... Мы с Толяном в элементе.
Толпа всё увеличивалась и увеличивалась. Молодая мамаша остановила у загадочного тополя скрипящую детскую коляску и также вперилась глазами ввысь. Мамаша не заметила, как беспощадные солнечные лучи ужалили розовое личико её отпрыска, ребенок закуксился, потом взревел, почему-то басом. Его плач удвоил степень пополнения толпы.
- Ой, неужто прыгнет?! - охнула пышнотелая блондинка, хлопнув пухлой ручкой по загорелой груди, с трудом удерживаемой в пределах откровенного декольте. Блондинка, видимо, имела в виду курчавого доходягу, только что показавшегося на балконе пятого этажа. Доходяга был в сатиновых трусах и в синих татуировках - на плечах, кистях рук и даже на коленных чашечках. Татуированный тупо смотрел вниз, явно не понимая причины такого скопления народа под его балконом. Он, видимо, попытался что-то крикнуть в аудиторию, сложив при этом ладони рупором, но не успел - его, непротрезвевшего, мотнуло в сторону, и доходяга оказался сидящим на корточках, так как успел уцепиться за балконные прутья.
- Самоубийца! - заголосила женщина с кошелкой. - Нальют бельмы, а потом художничают!
Проезжающий трамвай сначала замедлил ход, потом совсем остановился. Из открытых окон высовывались любопытные и забрасывали собравшихся вопросами:
- Что случилось? Правда, что?..
- Где горит? Дыма не видно.
- Кого задавили? Женщину? Ребёнка?
- Кот сиамский забрался на дерево, а слезть не может, - изрек какой-то пижон в черных очках и с тонкими усиками, проходя мимо остановившегося трамвая.
Свадебный кортеж не преминул также остановиться. Невеста, забыв жениха, выскочила из кабриолета. При этом защемила дверцей газовую фату, которая, сползая с головы, потянула за собой и всё громоздкое сооружение причёски. Но молодая, не обращая внимания на эти пустяки, устремила взор в тополиную кущу.
Завыла милицейская сирена. В конце улицы показалась пожарная машина.
- Пойдём, старый, - устало сказал Судейкин. - Антон Палыч прав!
Отойдя на сотню шагов от злополучного тополя, приятели услышали милицейский свисток и раскаты командирского голоса, рвущегося из мегафона. Оглянувшись, они увидели пожарную лестницу, ползущую к балкону с татуированным.
- И всё же, Аркадьич, при чём тут Антон Палыч? - окончательно протрезвев, спросил Ёжиков.
- А при том... Есть у него рассказ, называется <Брожение умов>. У вас есть Чехов?
- Есть, кажись.
- Вот сегодня и прочти на сон грядущий - полезно.
После ужина Ёжиков направился не к привычному дивану, а к книжному шкафу. Где это тут был Антон Палыч? А что он тут был Ёжиков-то знал наверняка. В бытность, когда Валюха работала в мебельном, подписных собрала изрядное количество. Те, из книжного, к ней, мол, сделай, Валюша, стенку без очереди. Как говорится: натюрлих. А вы подписочку, подписочку, да не одну! Таким образом и вошёл в дом Ёжикова Чехов, в полном объёме, в корешках стального цвета.
Ёжиков, взяв нужную книгу, плюхнулся на диван и, найдя рассказ <Брожение умов>, углубился в Чехова.
В рассказе, так же как сегодня, земля изображала из себя пекло. Так же как давеча, шли два обывателя. Остановившись на базарной площади, они стали смотреть на небо, гадая куда села туча скворцов - то ли в сад отца протоирея, то ли в сад отца дьякона. Так же как сегодня, стала собираться толпа любопытных, которая так же смотрела вверх. Так же кто-то кричал: <Пожар, что ли? Да нет, не видать дыму!> Так же появилось начальство, пожарные и всё прочее.
- Гм... Ёжиков перелистнул страницу, нашел год написания сего рассказа. - Тысяча восемьсот восемьдесят четвертый. Ё-моё... Больше стал лет прошло.
Ёжиков поспешил дочитать рассказ... В конце Аким Данилыч?- видимо, городовой, попивая вечером лимонад-газес с коньяком, отписывал начальству события истекшего дня со своими присовокуплениями.
<Именно молитвами вашей добродетельной супруги, - писал Аким Данилович, - ... дело не дошло до крайних пределов!.. Распорядительность Крущенского и пожарного майора Портупеева не находит себе подходящего названия. Горжусь сими достойными слугами отечества!.. Благодарю со слезами того, кто не допустил до кровопролития. Виновные, за недостатком улик, сидят пока взаперти, но думаю их выпустят через недельку. От невежества преступили заповедь>.
Ёжиков захлопнул книгу... <Хорош Судейкин, - подумал он.?- И как это он ухитрился предвидеть всё это? Впрочем, не всё так, как в рассказе... Там доблестные пожарные и ещё кто-то?- жандармы что ли? - не допустили до кровопролития и виновные сидят взаперти>.
Ёжиков нажал кнопку дистанционного управления - засветился экран. Как раз шла местная вечерняя программа <В суете дня> - хроника происшествий. Разбитной репортёр с плохо растущей бородой и скрещёнными на груди руками дежурной скороговоркой сообщал: что? где? кого? сколько?
Ёжиков прибавил звуку: <Сегодня во второй половине дня неизвестный гражданин пытался покончить с собой, путём выпрыгивания с балкона пятого этажа дома номер тридцать семь по улице Солнечной. Попытка суицида предотвращена распорядительностью командира отряда ОМОН майора Крушинского и подполковника пожарной службы Портулакова. Гражданин, покушавшийся на свою жизнь, снят пожарными с балкона и доставлен до выяснения личности в первое отделение милиции. По источникам, заслуживающим доверия, задержанный гражданин является рабочим машиностроительного завода, которому вот уже полгода не выплачивалась заработная плата. Но источники, близкие к кругам заводоуправления, утверждают, что как раз сегодня рабочим основных цехов была выплачена зарплата за два последних месяца. Видимо, от неинформированности гражданин чуть было не преступил черту>.
Ёжиков почесал затылок: <Действительно, Антон Палыч прав!>

Александр Замогильнов
31.03.2017 267
Комментарии читателей
Войдите на сайт, чтобы оставлять свои комментарии к материалам
Логин:
Пароль:

Регистрация    Забыли свой пароль?